1

… Эхо очень любило кошек и собак только за то, что они никогда не давали ложных показаний, а люди давали ложные показания каждый день, честно глядя в глаза Эхо, как кошки и собаки. Именно ему удалось разгадать загадку, почему ни осы, ни пчелы никогда не занимают пустующие скворечники и не строят там свои геометрические соты...

«Колыбельная для бессонницы» (1985)

                                                                                     1

   Ночь выдалась редкая и темная без всемирно привычной лунной лампы, которую закрывали тяжелые облачные одеяла над головой, а в добавок умный человек, вовремя удравший на велосипеде, предусмотрительно отключил электричество на аэродроме и исчез, соблюдая обязательную ночную маскировку этой глухой отдаленной местности. Он сделал это за плату в одну золотую зубную коронку из чьей-то челюсти. В округе было спокойно: в траве молчала музыкальная насекомая мелочь, потому что это было не их время настойчиво тереть ногами о крылья и зазывать самок для продолжения вида. Мелочь ожидала утренний свет. В равновесие им только один беспокойный сверчок скромно нарушал тишину, потрескивая ногами и посылая привычный всем позывной ночи. Летучие мыши, как настоящие черные ночные бабочки, беззвучно мелькали совсем рядом, иногда сверкая бусинками глаз и черточками белых зубов. Возле одинокого здания с вышкой, где тоже не было света, на мусорном баке сидела обыкновенная черная ворона. Её никто не видел, но она там была на самом деле, растворившись в темноте черных перьев и никем не подсвеченной ночи. Птица усердно расправлялась с мертвым раком, громко постукивая клювом по его панцирю и наслаждаясь мимолетным вороньим счастьем. Она была голодна и хотела есть. Большой дирижабль с едва различимой серой надписью на боку был привязан пятью гайдропами к железным опорам. Несмотря на то, что не было ветра, он медленно качался из стороны в сторону, как огромный мешок, плотно набитый нечистым изуродованным воздухом с дополнением какого-то газа. В просторном обзорном иллюминаторе центральной кабины под самым брюхом цеппелина стоял едва различимый силуэт человека. Он курил. Во время очередной затяжки огонек сигареты угадывался издалека и немного освещал черты его лица. Сразу можно было предположить, что человек в раздумье. Он курил медленно и не спеша, без нервов, без суеты, в ожидании чего-то, в личных воспоминаниях, анализе и еще черти в чём. Это был суровый капитан Зипп. Он смотрел в ночь и размышлял, расставляя в голове невидимые шахматные фигуры. Для будущего понимания данного повествования нужно обязательно описать образ этого человека.

Капитану Зиппу уже исполнилось шестьдесят лет, и он был счастлив оттого, что в отличие от многих его друзей дожил до этого возраста, успев поучаствовать в бесконечных войнах и конфликтах разных дураков. Человек он был с воображением, рассудительный, продуманный и суровый, каким его сделала стрессовая авиационная жизнь различных и постоянно вредных перемен. Он обладал крепкими кулаками, на костяшках которых были видны множественные шрамы от ударов в переносицы, лбы, челюсти, надбровные дуги, чужие зубы и черепа. Глаза у капитана были сконцентрированы и посажены природой поближе друг к другу, отчего его лицо напоминало внимательную волчью морду, готовую вцепиться в глотку и обязательно её перекусить, расчистив свой путь. Доброты в этих глазах не было ни на грош, ни на один талер, су, цент, копейку и даже старинный экю. Там были холодный расчет и самодисциплина, но никто не подозревал о глубокой мыслительной наполненности внутреннего мира этого человека. Седые редкие волосы были подстрижены коротко и напоминали постаревшую многоразовую одежную щетку. Рот был правильной формы с рисованными Богом четкими линиями и был похож на боковые очертания старинного автомобиля с «Духом Экстаза» на капоте. Два шрама над бровями, кем-то откушенная мочка левого уха, зажившая неровной кромкой изуродованной кожи, ожоговое пятно на виске и десятидневная щетина украшали его открытое лицо бывалого человека. Капитан был выше среднего роста, быстр в движениях, широкоплеч, с короткой шеей и перекатами крупных тонусных мышц под черным кителем. Этот китель ему сшили двадцать три года назад в наглухо закрытой и постоянно мирной Москве, по специальному заказу у какого-то очень дорого портного, разменявшего русское слово «портной» на самое обыкновенное французское слово: «кутюрье». Эдвард Зипп был доволен парадностью и надежностью своего необычного кителя и всегда вспоминал маленького еврейского портного с благодарной кривой улыбкой и челкой на левом глазу, как у пони. На правом рукаве кителя был черно-красный шеврон большого дирижабля, пронзенного молнией с цифрой 19 и крупнозубой улыбкой судьбы. На широком поясе на боку всегда висела кобура с двадцати зарядным пистолетом, а сзади на пояснице кожаные ножны с острым, как бритва, многоцелевым ножом для рукопашного боя, развязывания морских заледенелых узлов, вскрытия консервных банок и отрезания чего-то нужного от чего-то уже ненужного. На рукоятке ножа была витиеватая надпись вязью с золотыми крупицами: «Эдварду Зиппу за мужество в рукопашных боях под Свиноущье» и подпись: полковник Адольф Акслер - Зункзее.

Каждый осознавший себя человек, читающий книги хоть иногда в день, всегда имеет свою любимую поговорку или изречение, которое ему по душе или по сердцу. (Прошу не путать эти две разные инстанции в человеческом теле, связанные аналитическим созерцанием, полученным воспитанием и здоровым или больным телом). Таким словесным плакатом у капитана Эдварда Зиппа было изречение из старой полусожжённой книги: «Бог сбивает нас с ног, чтобы мы посмотрели в небо!». Это всегда характеризовало его как думающего человека с бегущим впереди воображением. Последний его настоящий близкий друг умер три года назад от страшной болезни: «депрессивной усталости от реализма жизни». Так Эдвард Зипп называл любое самоубийство и самовольный уход из жизни в рекламную неизвестность.

После тяжелейшей двадцатилетней войны капитан потерял всех и всё, и его домом стал большой дирижабль ZKG-19 со странной готической надписью: «Мыс Злой Надежды» по обеим бокам. Почему «Злой» знал только собственник цеппелина капитан Эдвард Зипп и больше никто. На всех сторонах дирижабля был виден красный медицинский крест и на разных языках волшебное слово: «Госпиталь», как предупреждение для тупых вояк, желающих выстрелить в него ради любопытства. Где-то в далеком Вольксинбурге жила его взрослая дочь Рита, с которой они потерялись много лет назад и связь не поддерживали ввиду большого хаоса времен, событий, чужих деструктивных мнений и отсутствия нормальной технической поддержки. Революция очередных идиотов, которым не нравилась стабильность и семейная тишина, а также внутренние потрясения из-за оголтелой анархии,

давали о себе знать во всех отраслях уничтоженной индустрии многих стран. Почта не работала везде, интернет стал немыслимой сказкой, как и обычный проплаченный мобильный телефон. Проклятый человеческий фактор уничтожал сам себя, радуясь разрушениям и беспредельной вакханалии оружия. Многие страны напоминали древнюю картину Иеронима Босха «Корабль дураков» по мотивам книги Себастьяна Бранта «Корабль Дураков», на которую мало кто обращал внимания, пробегая 10-й зал на втором этаже галереи Ришелье в уже давно разграбленном Лувре. Если у любого мало-мальски нормального человека должна быть какая-то привязанность по изначальной идее самого Создателя двуногих, то такая привязанность была и у капитана Зиппа. На цеппелине он возил большую клетку с необыкновенной кукушкой. Самой настоящей, которая странно пела при особых обстоятельствах. Именно пела, а не орала по многу раз свое монотонно глупое «ку-ку». За эту птицу многие богатые и восхищенные пассажиры предлагали капитану большие деньги, но он её не продавал, потому что знал ее основной секрет, (но об этом позже). Её пение, особенно под небесами, когда дирижабль уходил высоко за густые серые облака, завораживало всех. Это были тягучие ноты какой-то душевной боли, это была мелодия наркотической направленности, убаюкивающая и как бы укутывающая в шерстяные качественные пледы всех сонных людей. Кто-то из пассажиров вообще считал, что это розыгрыш и никакая это не кукушка, а другая птица…, неизвестно какая именно. Правда орнитологи, как знатоки птиц, из них были никудышные, но свое пустое мнение высказывали все, даже бывшие дворники, металлурги, оперные певицы и сутенеры. После удивительного птичьего пения простому позывному «ку-ку» там нечего было делать. Это была не кукушка, а особое отклонение птичьего ДНК в волшебную сторону. Она была такая одна, наверное, на весь мир: кукушка с вынужденным гнездом в клетке продолжительного одиночества и без крылатых путешествий. Капитан Зипп любил ее всем своим сердцем и душой (снова прошу не путать разность восприятий).

Знакомые нефашистские немцы тех уже давних времен рассказывали, как однажды Эдвард Зипп, вернувшись с боевого вылета на «Shutsze-7 JET», зашел в бар прополоскать горло чистым спиртом и успокоить свои окровавленные железные нервы после ожесточенного боя с каким-то милитаризированным анархическим сбродом. Но в тот октябрьский вечерок в этот же самый бар под издевательским обозначением «Лысая Мышь» забрел знаменитый беспредельщик, огромный, как горилла, плохо думающий Отто Шульке по кличке «Гильотина», работающий надзирателем в большой тюрьме государственного значения. Этот местный персонаж подходил к стойке бара и всегда забирал у разных посетителей стаканы с уже налитым алкогольным напитком. Выпив бесплатно ровно пять порций, наслаждаясь испугом посетителей, он удалялся восвояси, громко проклиная войну, его никчемную работу тюремщика в хмуром здании тюрьмы и народ, собравшийся под одной крышей за пинтой пива. Как догадывается каждый читающий и анализирующий логика жизни таким людям или нелюдям обязательно диктует всегда одно и тоже, а точнее: рано или поздно (никто не мерял, когда именно) обязательную встречу с более решительным и вычурным человеком, с более холодным сердцем и готовым наказать за хамство кого угодно, даже страшную мускулистую гориллу с нетеплыми глазами. Так же вышло и в этот раз. Где-то наверху повернулся часовой судьбоносный механизм, включилась сонная справедливость и в бар зашел Эдвард Зипп с его желанием срочно влить в себя сто грамм спирта и уйти в сонное небытие «к чертовой матери» до самого утра. Как только бармен с ухмылкой налил чистый 83% -ный спирт в тоненький стеклянный стаканчик, Зипп не успел его взять в ладонь, как стакан опрокинулся в горло Шульке и они встретились глазами.

- Как красиво ты пьешь чистый спирт! – восхитился капитан, а в то время еще лейтенант Зипп, разглядывая рожу наглеца снизу вверх и держа руку на рукояти ножа на пояснице.

- Ну да…, я могу, – нагло ответил тюремщик, цыкнув пространством между передних зубов, – а ты чем-то недоволен, малыш?

- А еще махнешь за нашу победу? – как можно добродушней спросил Эдвард, игнорируя дурацкий вопрос.

- Наливай, тыловая авиационная крыса! – ответил урод и дернул головой от нервного тика. В баре все молча наблюдали за этой сценой у стойки.

После одобрительного кивка Зиппа бармен быстро налил еще спирта в такой же тоненький стаканчик и поставил его на стойку. Шульке быстро схватил стакан и поднес его ко рту, затем обнял стакан отрытым ртом и запрокинул голову наверх. Мгновенно, следом за этим, в донышко стакана с силой воткнулся кулак Зиппа и разбитое стекло улетело в рот, а затем и в глубину пищевода. Вытащить его оттуда без присутствия пяти врачей и специальных хирургических инструментов не представлялось никакой возможности. Тюремщик схватился за горло и стал хрипеть, прыская кровавыми слюнями, затем он осел на колени, выпучил глаза от страха и испустил последний воздух из обожженных легких вместе с кровавыми пузырями. Бармен быстро налил спирт в третью рюмку и громко сказал с большим уважением:

- Заведение угощает, Гер лейтенант!

Наконец-то опрокинув долгожданный спирт в горло, откусив четверть кислящего лимона и захватив пакетик вареных бобов с собой, переступив через большой свежий труп на полу, Зипп ушел спать после боевых вылетов и постоянной стрельбы из семи пулеметов по колоннам агрессивного сброда. Он устал…, он смертельно устал от долгой дурацкой войны и глупых людей, которым неймется уже миллион лет, и они постоянно хотят умереть, не успев пожить в тишине садов и тихих беседок у воды.

Вернитесь к альбомной ориентации экрана