1

 … когда я был ещё жив, один очень древний старик поведал мне, что вся наша жизнь на этой планете, от рождения до самой смерти – есть кем-то придуманный Карантин. Меня интересовал вопрос – а что дальше…, там..., в самом конце или в новом начале…? Реликтовый старик знал ответ и унес его с собой…, унес куда-то туда…, в светлую неоновую благодать, где сгоревшая душа Хиросимы была в гостях у старой проклятой войны…, где единицы осторожных людей могли распознать запах утренних кофейных негодяев, где зло было бессмертно и растекалось нескончаемым потоком по тоненьким синим траншеям человеческих судеб…

«P. S. Неон» (1985)

                                                                                      1

   Это началось в то самое вечернее время, когда Солнце медленно разрезалось тонкой линией горизонта и таяло на глазах, как чистый кусок горячего маргарина… Подогретый пространственный мираж уверенно уменьшал потоки космического света и гасил плавающую в мареве оранжевую лампу. Я всегда был уверен, что этот постоянно повторяющийся и абсолютно логичный процесс перемен кто-то заказал издалека и включил в постоянную программу мудрого обслуживания Земли… На самом верху скелетного небоскреба не хватало подлинно талантливого художника, рассматривающего закат с красками, кистью в руке и с большим полотном. Он бы запомнил…, он бы пропустил сквозь глаза и вдохнул своё восприятие…, он бы выбросил всё на новенький холст, заранее фильтруя увиденное сквозь восхитительные волны своей души… Картина была замедленная и гипнотизирующая…, особенно когда нет дыма и зарева от горящих домов, и тысячи километров красок до несуществующей линии горизонта заметно меняли свою уникальную композицию. Бездонное пространство рисовало причудливые линии облаков, меняя их очертания, сталкивая совсем не геометрические скомканные конфигурации и играя погасшим цветом… Зрелище было магическим и приятным для любого наблюдателя, у которого было свободное время смотреть на закат будь то любое животное или человек...

 Солнце неспеша пилилось заградительной линией космической тишины и, теряя свою привычную форму, молча предупреждало всех об очередном лимите на свет. Это был новый черный перерыв для половины планеты и своевременное предупреждение о понятии противоположности... Свет уходил…, оставляя во тьме тысячи перепуганных глаз со страхом и одиночеством в сердце. Свет обещал вернуться, но никогда не отрицал прихода новой тьмы… Всё та же привычная и мудрая очередность…, привычная неизбежность, вечная череда света, тени и зарождающегося страха… Близкая Желтая звезда в очередной раз уходила с глаз долой, по космическим меркам даже не осознавая, что этот мир уже давно сошел с ума, был инфицирован догмами разных религий и инкубирован постоянной смертью безграмотных недопонимотов… Кто знает…, может быть это была пограничная годовщина сотни тысяч новых Эр…, хотя Солнцу было абсолютно безразлично, что творилось вдали от его ядерных реакций, потому что в его планы входила только одна  задача - постоянно подавать свет, уничтожая закономерную тьму…, а не думать о шевелениях какой-то там далёкой и очень проблематичной фауны… Когда-то давным-давно кто-то всё это придумал и спрятал ответы в открытых сейфах на подступах к очень дальним мирам совсем неизвестного космоса… 

 Двое сильных мужчин с верой в горячих сердцах, незаметно для чужих глаз шевелились на территории небольшого городка, покрытом прозрачной дымкой серого и все ещё теплого пепла. Они находились в первой стадии разведывательно-диверсионной операции по приказу какой-то закрытой для всех организации. Кругом уже давно шли разборки между разными наборами ДНК и назывались они старинным словом - война. Война, как любое общее дело, объединила их в порыве личной справедливости и желания что-то исправить в создавшемся ужасающем положении. Они полностью осознавали…, что никто из людей не мог бы посадить Солнце за горизонт или вытащить его оттуда, но цену здравому смыслу они знали…, постоянно выискивая этот смысл в собственном существовании… Они вносили свою посильную лепту в давно утерянную гармонию мира.

 Двое сильных и осторожных мужчин внимательно смотрели на уходящее Солнце сквозь специальные свето-абсорбирующие прицелы своих снайперских винтовок, заряжая дополнительные миниатюрные батареи последними лучами света…, и каждый думал о том, что человек – это система временная, обязательно трагическая и конвейерная. Близилась очередная ночь, со своей постоянной реальной временностью и обязательными потерями чего-то живого…   

 Свет уходил... меняя краски домов, разбитого шоссе и сгоревших деревьев. Исковерканный бомбовым ударом акведук всё ещё держался на двух широких опорах, покачиваясь от ветра и издавая двадцать два тревожных скрипа в минуту:

… скрип, скрип, скрип… и еще девятнадцать поскрипываний…

 Где-то далеко пролетел самолет- разведчик, оставив после себя едва различимое эхо далекого двигателя и мысли о том, что где-то еще функционирует какой-то аэродром подскока с дозаправкой, боеприпасами, электричеством и рабочей аппаратурой. Невыносимая тишина стояла повсюду, иногда чиркая по асфальту обгорелыми телами летящих газет и страницами старых журналов. Птицы давно прекратили летать в поисках пропитания и молчали, напуганные последней очень шумной бомбардировкой с выбросом напалма, фосфора, УВВ и изуверскими шариковыми «поцелуями сатаны» с черно-красной начинкой, оставившими повсюду засохшие лужи кровавого соуса... и пигментации.

 Рындыч лежал на крыше сгоревшей высотки возле большой ржавой трубы, похожей на перевернутую английскую букву (J), предварительно поставив позади себя прозрачную вьетнамскую ловушку возле единственного выхода на крышу. Внизу на уцелевшем куске стены виднелась заметная и коряво начерченная, красная надпись - «Quarantäne». Таких пометок было много, они были повсюду, почти на каждой развороченной стене и были видны издалека..., предупреждая любого умеющего читать, что здесь какой-то непонятный «Quarantäne» и нужно быть внимательным и очень осторожным…, потому что это серьезное предупреждение для всех, кто умеет читать и думать.

 Рындыч не спал уже целых сорок два часа и под тонкой маской тяжёлые ресницы упрямо тянулись друг к другу, навязчиво слипаясь без клея, чтобы наконец-то убрать нудное марево в глазах и, глотнув чистой воды из фляги с давно растворившимся усиленным аспирином, провалиться к чертовой матери в глубокий сон. Рындыч выбрал самое тёмное место за разорванной широкой трубой и лег на холодный пыльный бетон, полностью растворив свои человечьи контуры в темноте. Дышать стало трудней из-за небольшого возмущения поднявшейся густой пыли с пеплом. Быстро захотелось чихнуть, но он крепко зажал свой рот перчаткой и резко дернул головой вправо… «… никогда, никаких громких отрывистых звуков на работе во враждебной среде… ни-когда…!». Удобно устроившись и ощущая смену давления в позвоночнике, он улыбнулся и поправил микрофон.

- Мы когда-нибудь отдохнем, черт бы всё это побрал от нас подальше…? – шепотом спросил Рындыч в миниатюрную пуговицу микрофона у рта, внимательно разглядывая пробегающую мимо худую любопытную крысу.

- Я тебе отвечу так, дружище, - быстро раздался такой же тихий голос в наушнике, - когда знаменитый и великий доктор Чехов умирал в Германии летом 1914 года в городе Баденвейлер, ему по старинной врачебной традиции немецкий врач налил бокал холодного шампанского. Чехов его выпил и, перед тем как лечь на бок и умереть, произнес свои же слова написанные в самом конце пьесы «Дядя Ваня»: «… я верую, я верую… Мы отдохнем!», - прозвучал шепот невидимого напарника в наушник. 

 - Великолепно и обнадеживающе звучат слова великого классика. Ты, как всегда, умеешь поднять боевой дух, спасибо! Вот так и я однажды умру, на этой тихой работе…, без шампанского и без белых простыней, без доброго слова настоящей сестры милосердия, у которой ещё осталось это милосердие где-то в коротком, накрахмаленном, медицинском халате…, это точно!

- Старина, это будет однажды, но не сейчас и не сегодня, а намного позже… Пока мы с тобой намного нужнее здесь, в этом мертвом блудилище уродливых последствий и в этом вихре совершенно новых обстоятельств, потому что здесь вскоре должна быть война…, её не может не быть, пока одни сытые, а другие голодные, которые обязательно…, во что бы то ни стало хотят превратиться в сытых, чтобы став ими, обязательно презирать и ненавидеть новых голодных… Какой несправедливый узор для всеобщего существования, не так ли? Этот блядский замкнутый круг для идиотов работает уже тысячи лет и не может остановиться, потому что никто и никогда не мог просчитать последовательность своих и чужих поступков. 

- Обнадёжил…, взбодрил…, спасибо, ты снова крутой и залит первоклассным кипятком с хозяйственным мылом, как мы оба…! – прошептал Рындыч.

- Крутой бывает только дорога к счастью, но её никто не может найти, потому что счастье - это и есть эта самая никому неизвестная дорога к счастью, часто ведущая неизвестно куда…, то есть – вечный поиск разных поколений. Понял? Мы с тобой не крутые, мы – проходимцы под другим значением этого слова, потому что медленно и незаметно для всех проходим мимо, оставляя следы своей работы… Брат, перед сном рекомендую тебе поменьше думать, потому что 90% мыслей всегда имеют саморазрушительный и весьма надоедливый характер. Ты же помнишь, как сказано в Библии – «… блаженны нищие духом!». Чем больше ты глуп и не задумываешься об ужасах собственного существования, тем ты блаженен, то есть - счастливей! 

- Ты даже не представляешь, как ты прав… Мои мысли в голове ползают и прыгают как вши, отвлекают от реализма и отдыха моего внутреннего мира.

- Это значит, что ты не нищий духом и ты еще жив. Гарантирую тебе, когда тебя убьют ты сразу же перестанешь думать и жаловаться на мысленных «вшей», потому что это бессмертная логика живых и мертвых, постоянная, неопровержимая и никогда никем не делимая…

 Рындыч вздохнул от переполнявших его голову мыслей, вытащил из нагрудного кармана новенький фильтр и быстро одел его на половину лица, закрыв нос и рот. Задышалось легче…, без окружающей вони и пыли. Оставив включенным наушник в правом ухе и подложив под голову непромокаемый рюкзак, он быстро отключился, хорошо понимая, что его прикрывает свой, очень надежный…, никогда не подводивший…, не умеющий предавать, которому можно верить. Это был его напарник с той самой степенью надежности, которая существует в ярких рассказах ушедших навсегда поколений профессионалов… и хотя в Библии сказано, что поручившись за брата своего можешь отрубить себе руку, их обоих эта всемирно-дурацкая безнадежная догма для запугивания инакомыслящих не касалась…, они могли поручиться друг за друга и руками и головой…, даже у самого края любой формы погибели… Но в этом мире все ещё встречаются исключения и ещё бывают редкие нормальные люди… в самой гуще стада обречённых скотов, от их кровавых скотоводов и сыто-безразличных раковых упырей у власти…

 Как скрытая автономная группа из отряда «Волкоед» они всегда спали по очереди…, когда Солнце уходило за горизонт и все тени быстро меняли свою геометрию…, а передвигаться в пространстве в это время, если есть мозг и опыт, никому не рекомендовалось… Его напарник Альманах лежал на крыше соседнего дома напротив и внимательно разглядывал показания двух миниатюрных дронов. Он улыбался, вспоминая, как прошлой ночью ему чрезвычайно повезло…, он попал в более комфортные условия, чем Рындыч на крыше, и выспался у бетонной стены в вонючем сыром подвале с многочисленными крысами, тараканами, мокрицами и постоянно капающей ржавой водой…, после чего был бодр, свеж, почти счастлив и готов к дальним марш броскам и новой работе. Они продвигались вместе, но спали по очереди, потому что иначе было никак нельзя. У них была развита психология настоящего предсказуемого экипажа, где любые вопросы к поведению на войне – отсутствуют навсегда. У двух напарников была одна очень полезная привычка - шепотом проговаривать свои мысли вслух, в тонкую пуговицу миниатюрного микрофона возле рта. Этот волшебный шепот поддержки на всех поворотах судьбы стал частью их психологического состояния. Это было именно то самое лекарство от диких волн одиночества во время дальних забросов. Находясь где-то рядом друг с другом они не виделись неделями и даже месяцами, поэтому их тихое общение друг с другом на совершенно закрытой и запломбированной замысловатыми кодами частоте помогало сутками лежать в вонючих канавах и в заводских трубах, по горло стоять в болотах и канализационных коллекторах, лежать на крышах разрушенных домов и в снежных сугробах, в полузасыпанном состоянии в песках и в могилах на кладбищах… Это была очень полезная привычка психологической поддержки…, без которой они уже не могли жить в условиях постоянной скрытой партизанской войны на краю иглы внезапной и всегда прогнозируемой смерти…

 Новенький дрон в виде обыкновенной полупрозрачной стрекозы бесшумно подлетел к углу разрушенного дома, сел на обгоревшую ветку и замер. Через секунду его тело и крылья приняли рисунок и цвет мертвой деревянной ветки. Дрон полностью растворился в воздухе, не давая ни одного шанса глупым птицам. Он исчез благодаря специальному покрытию и встроенной внутри программе «хамелеон». Альманах сделал запрос на понятном дрону языке:

 «…………какова нагрузка живых на данную территорию………, определить местонахождение……, каждые тридцать секунд брать пробы на сигаретный дым и боевые отравляющие вещества…»

 На экране быстро появилась цифра шесть, и рука дернулась к снайперской винтовке, но показавшийся на экране половинчатый силуэт собаки его сразу же успокоил. 

Из-за угла сгоревшего дома медленно выглянула внимательная собачья голова. Умные глаза смотрели в одну точку, где-то за поворот изуродованного шоссе. Пасть приоткрылась, вылезли два серых клыка, и собака зарычала… Её силуэт с передними лапами четко был обозначен на экране мини монитора с информацией. Собачий нос внюхивался в воздух и собирал информацию окружающей среды.

«……/собака обыкновенная.… расстояние ровно 6 угловых секунд меридиана - 185, 2 метра……//….., послеродовая самка…, возраст - 5 лет, сука беспородная со щенками…, возраст её детей- 1,5 месяцев…, количество – 5 особей, старый перелом правой задней ноги, обширный ожог шерсти в районе шеи и морды, химический анализ шерсти…………, кирпичная пыль………, пятна слюны с грязью…, бешенством не больна, поведение для данного вида животного - абсолютная норма…».

 Она появилась из-за угла не сразу, а медленно и постепенно. Вздыбив шерсть на холке и пригнувшись, сука медленно продвигалась вперед. Снова застыв на месте с внимательным взглядом, она стала всматриваться в ползущий над исковерканным асфальтом дым и внимательно вынюхивать воздух. Это была матерая особь, быстро наученная новому поведению в условиях окружающего ужаса. Левая часть её морды была обожжена. Позади неё к стенке дома на самом деле прижимались пятеро щенков. Они поджали хвосты и инстинктивно молчали, внимая опасности и осознавая, что сейчас их мать изучает территорию, ведет наблюдение за улицей и мешать ей нельзя. Собачьи дети тоже нюхали воздух и, внимательно наблюдая за мамой, старались копировать её поведение. Сыновья и дочери осторожной собаки набирались дорогого жизненного опыта. Сука не шевелилась, внимательно всматриваясь куда-то в сторону шоссе. Клацнув зубами и вздыбив шерсть на холке, она прыгнула в сторону дороги, туда, в грязную вонючую канаву, где догорали три изуродованных автомобиля. Быстро подхватив чью-то оторванную и слегка поджаренную руку с электронными часами на запястье, она вернулась к щенкам и исчезла в дыре подвала, дети последовали за ней. На часах бывшего живого человека застыли цифры – 16.19. 

- Супер сука! – шепнул Альманах, наблюдая в прицел за поведением собаки. – Такая мамаша своих детей никогда не бросит…, не чета сукам и кобелям человеческим… Ей хоть бомбардировки, хоть конец света, хоть голод, хоть смерть…, задача одна: вырастить своих родных детей, а потом можно и умереть. Уважаю собак…, они честные души и благородные головы…! 

 Альманах сочно плюнул в сторону и перевел прицел дальнего обнаружения вправо. К монитору подключился второй новенький дрон - жирная серая муха с бесшумным полетом, двумя камерами в глазах и той же программой. Она зависла над поворотом дальней дороги, а затем медленно опустилась на кривую арматуру разрушенного балкона и затихла. Левая камера стала сканировать местность целыми квадратами. На дороге виднелись они - двенадцать «мертвых» танков. Судя по виду присыпанной пеплом брони, они уже давно стояли вдоль дороги, как напоминание о каком-то давно неудавшемся марше сквозь этот населенный пункт… Человеческих трупов или их останков рядом не было. 

- Отличное местечко для ночлега…, просто настоящие бронированные кровати. Надежней нору и не придумать, даже если думать и размышлять очень долго… Спасибо от меня мертвым и уважаемым танкистам… Они, наверное, все погибли в этих бронированных консервных банках… Вас встретят наверху, как праведников, мучеников, суровых исполнителей Его воли. Уважаю танкистов, они ребята непростые…, мазутом измазанные…, настоящие героические смертники. Всегда осознают, что один прицельный выстрел нового проникающего снаряда и они превратятся в пепел или золу! –  медленно прошептал Альманах и еще больше увеличил картинку с танковым номером 37 на броне башни. Он повернул голову вправо, тихо сплюнул в сторону от винтовки и сразу же заметил, как его слюна быстро пробежала по земле, обернулась пылью, превратилась в мертвый шарик и затихла в углу, как замаскированный паразитирующий жук.

 Дрон бесшумно поднялся выше и медленно сделал круг над неподвижной танковой колонной. Ни души. Ни звука. Ни одного движения. Небольшой сквозняк. Тишина. Густой туман с серой пылью у самой земли. Какие-то секретные снаряды быстро сделали свое дело. Металл остался, а танкисты быстро сгорели и испарились в никуда за доли секунды. Муха бесшумно вернулась на балкон и, присев на кирпич, стала медленно увеличивать картинку верхних этажей соседнего дома, быстро сканируя наличие тепловых излучений. Этаж был пуст, а невидимые сканирующие лучи начали изучать окна пониже. В стенах повсюду были дырки, дырьи…, дырищи от пуль различных калибров. Ими были прошиты все стены здания, поэтому ни одному теплокровному, будь то мышь или человек, остаться необнаруженным было невозможно. Скан показал изображение на миниатюрный экран на запястье Альманаха. Это была фигура обыкновенной живой совы. Она неподвижно сидела на полуобгоревшем шкафу в угловой комнате и её глаза были закрыты… Птица ночи дремала…, ожидая любимую тьму, звуки тишины, скрежет мышиной возни с запахами красных лейкоцитов и вкусной бархатистой шерсти грызунов…Птица дремала и мечтала о сытной живой пище, если вообще птицы умеют мечтать…

- Сова — это к удаче. Осталась здесь, не улетела сломя голову после массированных бомбардировок. Уважаю ночных сов…, они умные, мудрые, думающие, мудрых уважаю! – автоматически по укоренившейся старой привычке прошептал Альманах и повел скан прицела еще ниже.

Все двенадцать этажей дома были пусты, не считая спящую ночную птицу и нескольких подвальных серых крыс, путешествующих по дому в поисках пропитания. Они смешно прыгали через ступеньки напоминая маленьких кенгуру. На стене у входа в третий подъезд углем была нарисована улыбка какого-то мультяшного героя зарубежных культовых пластов, а рядом снова большими корявыми буквами «QUARANTINE». Рисунок показался Альманаху свежим, он нажал на кнопку запроса и прошептал:

- Возраст рисунка улыбки на стене возле второго подъезда…, определить наличие диверсионных химических препаратов …, доложить…… 

 Мгновенно пошла информативная строка: «Наличие распыления химических препаратов отрицаю…, рисунок был сделан углем 888 часов назад, что автоматически являет собой 37 суток. Химическая формула угля — тоже самое, что выяснять химическую формулу дикладита. Уголь — это смесь разных химических веществ, в основном высокомолекулярных полициклических ароматических соединений (аренов) с высоким содержанием углерода, что касается данного рисунка он был нанесён…

- Стоп…, достаточно…, информацию принял…, - прошептал Альманах, и бегущая строка быстро исчезла. 

Муха – дрон снялась с кирпича, спустилась вниз и быстро исчезла в нижнем окне здания. Картинки на мониторе быстро менялись, показывая совершенно безжизненное пространство, сожженную мебель, разбитые стены, сильно обгоревшие трупы, полы и подоконники в трухе, но Альманаха интересовала проба воздуха на сигаретный дым, который все время находился на нулевой отметке. С учетом его опыта именно появление в воздухе остатков сигаретного дыма и наводило на тревожные мысли, что где-то рядом бродит незаметный, но иногда курящий враг. Дрон брал пробы воздуха в специальном режиме - каждые девять секунд, анализировал и выдавал отчет на монитор в виде крохотного обозначения сигареты, перечеркнутого красной полосой. 

- В этих развалинах уже давно никто не курил. Это очень хорошо…, отсюда нападения не будет…, - прошептал Альманах самому себе по привычке, задавая мухе новый маршрут к соседнему дому справа. 

Дрон улетел, нашел новое темное местечко и затих, растворившись на фоне серой стенки в обозначении остро фигурной тени от кирпича.

Вернитесь к альбомной ориентации экрана