1

Появляясь в Париже, он всегда видел в Эйфелевой башне тайную нефтяную вышку, посещая симфонические концерты, ему хотелось взбить омлет дирижерской палочкой, разглядывая бегающих тараканов, он видел в них любимых детей дракона, а проходящих людей оценивал по размеру их сердца… Он был совсем другой, чем мелькающая вездесущая предсказуемость…

«Мечты злого повара» (1999)

                                                                                     1

    Открывать глаза совсем не хотелось. Широкое окно было открыто настежь всю ночь и жаркий воздух, насыщенный морскими запахами Сиамского залива, витал теплым призраком по комнате, а когда появилось уже сорок три процента яркого отпечатка восходящего Солнца - стало еще жарче. Мухи сидели на потолке и не шевелились, им было тепло, комфортно и, как всегда, наплевательски безразлично... Расплывчатые солнечные дороги из ближнего космоса прорывались сквозь тонкие шторы, противопоставляя себя сбежавшей трусливой тьме. Уже нагревшийся теплый свет трогал глаза Джина, усиленно стараясь проникнуть под веки и разбудить мозг…, но ему хотелось еще поваляться в постели, прислушиваясь, как его женщина дышит рядом за левым плечом. Её чистые волосы были разбросаны по подушке и простыне, закрывая лицо и половину плеча. Он медленно приоткрыл один глаз и сразу же зажмурился от яркого солнечного вторжения в голову. Она лежала голая на боку, демонстрируя линию бедра и воздушно-телесные тени от солнца, её левая грудь наклонилась ближе к своему близнецу и медленно поднималась в такт спокойному дыханию. Женское тело было беззащитно, а открытая спина всегда вызывала у Джина подсознательное хищническое желание напасть, схватить и укусить. О такой утренней картине мечтали великие художники, по-настоящему умевшие рисовать, а не мазать черные квадратные дыры и треугольнички, по большому и очень честному счёту, никому ненужные в этом мире. Гала была прекрасна, лежа с закрытыми глазами, она летала где-то на дальних звездных плантациях духа, выписывая на папирусе химические формулы насмешливым ангелам-всезнайкам, теребя их за кучерявые и пахнущие вечностью волосы на головах.  Джин уже давно научился читать орфографию её снов по ровному дыханию. В постели она была обыкновенной голой самкой, но стоило ей вернуться в этот мир и открыть глаза, как внезапно включался женский профессор биологии и проницательный умный человек с роскошью проницательного ума… Иногда Джин ощущал по этому поводу досаду: он не мог до конца осознать свою любовь и трепет уважения к безмерным знаниям своей женщины. 

 Мимолетное счастье от отсутствия проблем посетило его мысли и позволило глубоко вздохнуть с большим удовлетворением. Победитов улыбнулся, сильно вытянул ноги и хрустнул крепкими костями под скомканной простыней. Горячий воздух пальмовой страны влетел в окно и дотронулся до плеч и груди. Снова повторилась неизбежность- утро вошло в его мир, как тысячи раз раньше, как привычная закономерность и подаренная кем-то данность. Он отвернулся от Солнца и открыл второй глаз, уставившись на беспорядочный веер ее волос, очертаний ног, заблудившихся в простыне, закрытые глаза и сладкую голую грудь, похожую на нетронутое горячее пирожное… Её плечо пахло улитками после дождя, потому что улитки до начала дождя пахнут совсем иначе, но это мало кому интересно и об этом мало кто знает..., кроме правильных садовников с воображением и любовью в сердце. Джин приблизил лицо к её коже и сделал медленный глубокий вдох, наслаждаясь знакомым нежным запахом её существа... Он наполнился запахом и стал прислушиваться к колебаниям её сердца, считывая их по фигурным буквам таинственной азбуки наслаждений... 

  Гала была под гнетом депрессии со вчерашнего вечера тонкой Луны, но Джин помнил свой давний вывод о том, что женская депрессия – это мысленный поиск плотно закрытого окна с чёрными неподвижными занавесками. Нужно притронуться и открыть…, впустить свет, ювелирно перевернуть обстоятельства, выдумать новую музыку, сыграть с обязательно виноватым лицом на невидимых инструментах и внушить новый вид из другого окна. Почему-то возник в голове грустный Достоевский с его фразой: «...в горе счастье ищи…». Хотя никакого горя на самом деле не наблюдалось…

 Странная теплая страна с морем, велосипедами, песком и рыбой, с необычным тоническим языком виноватых звуков и образ жизни, состоящий из веселых и грустных нелепостей. Ему это все давно осточертело. По ночам в душной комнате ему снился снег, белые сугробы и даже развесёлая вьюга в лыжных очках, горячие блины на чугунной сковородке с запахом подлинной Родины и бабушкины соленые огурцы в кучах укропа и калины на дубовом столе. С каждым днем он понимал, что они оба живут в комбинациях разных чувств, стараясь не терять человеческие лица и не впадать в безнадегу. Они прятались в теплой чужой стране…, проживая драгоценные дни в сумасшедшей тишине ничегонеделанья. Джин так не мог…, но терпел ради неё. Гала так не могла..., но терпела ради него, а он давно понимал, что у Галы в душе не было ни одного седого волоса, ни одной морщины и даже пломбы... Она была целостной, как атомный реактор, проживая свои дни с любимым человеком на задворках цивилизаций. Только она знала, что по ночам стонал не Джин, а его душа… Он ценил и любил её нежный образ за постоянный свет для себя, наслаждаясь мыслям и переживаниям…, ощущая, что живёт с обозначением её неуловимых состояний. Их любовь делала что хотела: уходила без спросу и неожиданно возвращалась, как блик от света…, без графика, без предупреждений, без улыбки, без слёз, без разрешения… Она была и одновременно её не было… Гала согревалась холодным чувством исчезающей любви и каждый день посвящала себя его блуждающей душе, оставляя теплые следы терпения. Она умела извлекать тепло из такого холодного бруска «железа», как Джин. Она жила с ним, как настоящая волшебница: в ссылке, депрессии, нежной хмари и безымянной хандре…, терпеливо ожидая логических перемен. 

 Могло показаться, что он внимательно рассматривал рядом лежащую женщину, но это было не совсем так. Он размышлял в тишине нового утра… Джин был очень далеко, его мысли ушли в воспоминания вчерашнего дня, когда он получил из рук безмолвного человека тот маленький клочок бумаги со старческими каракулями, в белоснежном конверте с пятью марками видов Владивостока. Там была одна очень важная марка, описание которой он помнил последние девятнадцать лет. Большой красный диск Солнца с двумя редко употребляемыми японскими иероглифами «ЭКИМАСЁ» в центре. Солнечный диск вставал над морским горизонтом и был замысловато перечеркнут длинными крыльями двух хищных буревестников, что придавало одному японскому иероглифу совсем другой смысл с намеком на цунами, шквальный ветер (кёфу) и просьбу о помощи. Это была та самая марка со смыслом, которую уже давно не печатали ни в одной типографии. Подсознательно он всегда был готов получить этот конверт и еще раз посмотреть в глаза крепкого немого «почтальона», у которого давным-давно не было языка, но был секретный навигатор от самого Луки.

 Джин размышлял и смотрел в потолок, по которому прогуливались всё те же надоедливые мухи-подружки. Он их помнил ещё со вчерашнего вечера. Они летали по комнате ночью…, как ФАУ -1 и ФАУ -2. Внезапно мухи замерли и, как по команде, отлепившись от потолка, стали падать вниз… Трещина на стене была обязательным поводом улететь… Мгновенно включились крылья, таинственный механизм ген-пробела и две подружки с назойливым звуком быстро исчезли в воротах широкого окна. Огромный бесконечный мир ежедневно принимал летающих мух сотнями тысяч тонн, прощаясь с ними каждые пять дней и принимая новые поколения пищевой паразитирующей цепочки. Эти двое улетели в свою вечность…, к превеликому счастью, ничего о ней не зная… Порыв теплого ветра ворвался в комнату, легкие шелковые занавески качнуло в сторону на целых полтора метра…, они исполнили свое утреннее па и вернулись назад, разрезав свет пополам. Джин продолжал рассуждать и рисовать приблизительные картины ближайшего будущего. Под подушкой тихо запищали электронные часы «ELGINE», оповещая о нужном сегменте времени в пространстве. Он быстро нажал на кнопку, чтобы не разбудить Галу и сигнал затих...  

  Через час, выйдя из небольшой продуктовой лавки, Джин направился назад в гостиницу через узкий мост, откуда доносилась веселая звенящая музыка с монотонными молитвами кришнаитов. Они прыгали в простынях телесного цвета по мосту, улыбаясь прохожим и образуя живой полумесяц. Четверо лысых гладковыбритых парней с яркими знаками тилаки на лбу били в мриданги, образуя один и тот же завораживающий ритм. Они были похожи на древних пастухов жаркой страны, весело ведущих на мост стадо безобидных молчаливых овечек. Четыре лысые симпатичные девушки поднимали руки над головой и шелестели колокольчиками- шангами, подстраиваясь под основной ритм. Эти пляски им нравились до глубины душ… и было видно, что они старались ради себя, а не ради туманного невидимого Кришны. Этот Бог света был для них ксеноморфой чужих иллюзий и запредельной картиной других измерений. Двое других совсем худых парней держали в руках старенькие сурбахары и, быстро перебирая струнами, играли что-то веселое, монотонное и повторяющееся, как чужая странная молитва неизведанных пространств. При этом каждый из них бесконечно улыбался, напевая имя Кришны в двенадцати вариантах, и затем возвращался к началу перечисления, замыкая мантровый круг и продолжая… Это было необычно, как-то даже смешно и весело. Фанатичным и искренним почитанием какого-то святого духа и не пахло... Это был спланированный спектакль с целью…

 Люди доставали фотоаппараты, телефоны, видеокамеры и фиксировали приятные впечатления для последующих приятных воспоминаний. Люди заботились о будущем. Ритуальный концерт остановился в узком месте моста, где должен был пройти Джин. Как обычно у него внутри что-то щелкнуло и стало тошнить в точке солнечного сплетения в месте между толстыми спайками ребер. Этот сигнал на уровне тонкого подсознания был ему очень хорошо знаком, он не раз спасал ему жизнь, предвосхищая реальную ситуативную опасность. Где-то в голове еще теплилась мысль о том, что у него старая или уже свежая паранойя, но от этого тошнота только усиливалась. Он остановился с фруктовым пакетом в левой руке и стал внимательно разглядывать и анализировать танцующих. Листья большого ананаса выгодно торчали из пакета и прикрывали половину его лица. Все вкладывалось в привычную схему подвижного бардака и соответственной музыки с прославлением самого Кришны, которого никто и никогда в глаза не видел, не слышал и не ощущал из-за нахождения в другом измерении. Девушки получали огромное удовольствие от танцев и охотно позировали своими бритыми головами и деревянными браслетами на тонких запястьях. Они были без сандалий и танцевали босиком на очень горячих кипячёных плитах. Их пальцы на ногах и пятки были густо выкрашены в красный цвет, а сверху ещё густо присыпаны оранжевой куркумой. Девушки приближались к пожилым мужчинам и женщинам, опускали указательный палец в деревянную чашку и затем оставляли яркие оранжевые и синие отметки между бровей у каждого прохожего. Они оставляли знаки иллюзорного счастья. Мужчины млели от внимания, и никто не протестовал быть внезапно потроганным девичьей рукой и безобидно покрашенным между бровями. Это была тилака- священный знак Востока из сандаловой пасты. При этом девушки продолжали танцевать и мило улыбаться. Всех туристов это приводило в еще один добавочный восторг от положительных эмоций. Джин отметил про себя, что аккуратно выложенные тротуарные плиты были уже достаточно разогретыми и горячими от Солнца, но по лицам танцующих девушек реакции дискомфорта не было... Это было странно. Высокий небритый парень в красной майке с надписью «Saboteur of Love» (Диверсант Любви) присел на корточки и, поставив свою ладонь на плиту, быстро отдернул руку. Он был поражен выносливости танцующих и поющих лысых фей, часто показывающих кончики ярко оранжевых языков и фруктовые зубы. Он не знал, что тонкие резиновые пластинки телесного цвета были заранее приклеены к ступням девушек и замаскированы обильно присыпанной краской. Это был легкий трюк для удобства ради Кришны. Весь шумный спектакль сводился к тому, чтобы ошарашенные и ошеломленные туристы подавали на восстановление храма, который никто никогда не разрушал. Пританцовывая, худые парни с улыбками старались продавать книги с длинными непонятными названиями и цветными богами на обложках. Танцы танцами, а выгода в кошелек! Джин продолжил всматриваться в каждого кришнаита в простыне, анализируя, как ему все-таки пройти мимо и тихо попасть в гостиницу. Лысый парень был чертовски похож на Саксонского короля Генриха Птицелова на гравюре давно минувших лет…, но он об этом не догадывался.

- Ух ты…, вот это экземпляр! Духовный хлеб от Кришны на лицо и тихушный приход царствия благодати прямо на подносе…. Такой кришнаит жил в мертвом городе, густо заросшем прозрачным виноградом!  – негромко воскликнул Джин и сузил глаза, наводя резкость на самый дальний план толпы.

 За большим расписным барабаном стоял бритый наголо человек с большой пурпурной полосой тилаки на лбу до самого кончика носа. Его глаза бегали в размышлении и нервозности, музыку он не слушал, а быстро докуривал свою нервную сигарету. «Курящий кришнаит? Это что-то совсем новенькое. Это невозможно…, куда смотрит Шакьямуни и четырехрукий синий Вишну?» - пронеслось в голове у Джина.

 Туристы все так же хлопали фотоаппаратами, выбирая моментальные ракурсы, слегка покачиваясь в такт завораживающей мелодии. Руководствуясь чувством самосохранения, Джин резко нырнул в толпу немцев и, слегка задев толстую девушку в очках, громко произнес: 

- Entschuldigen Sie bitte! 

На что получил яркую белоснежную улыбку и кивок немецкой девичьей головы. Сделав небольшой обход через два квартала и трижды убедившись, что позади никого нет, он вернулся в гостиницу, где его ждала Гала.

- Я тебя заждалась, мой путешественник за фруктами и овощами…

- Меня не было всего пятьдесят четыре минуты! – ответил Джин, быстро взглянув на часы, вынимая и раскладывая содержимое пакета.

- Не ври, тебя не было ровно пятьдесят пять минут и пятнадцать секунд. Это перебор, а для меня — это целая вечность.

- Будешь упорно искать во мне изъяны, потеряешь надежного друга. Меня прочитать трудно…, я сам писатель. Ты романтик, несмотря на то что ты профессор очень странных наук. Мне пришлось идти не через мост, а в обход… 

- Зачем? – насторожилась Гала. – Ты что-то заметил?

- Я что-то на самом деле заметил, несколько нелогичных странностей, которых не может быть в любой устоявшейся системе, но как говорил мой английский друг – «Для хорошего пса и семь миль не крюк!»

- Обоснуй то, что ты заметил, милый мой пёс! 

- Пока не могу обосновать, - соврал Джин, -возможно, это моя новая или старая паранойя, или меня все- таки вычислили и нашли. Ты же знаешь, что государственные структуры иногда пишут на деловых папках фразу – «Без срока давности». Я уверен, что такое пожелание выписано красными буквами и на моём картонном деле. С каким бы удовольствием я бы почитал его за столом в тишине Ленинской библиотеки. Но нет, эта информация за семью печатями за двенадцатью архивными подвалами…, туда не добраться. 

- Но бегать всю жизнь от них — это тоже не выход и полное истощение нервной системы до реальной паранойи, до ментальной чумы. Мы с тобой не обсуждали этот вопрос, но я уверена, что ты думал уже над ним и у тебя есть какой-то вывод. Я хотела бы услышать этот твой вывод прямо сейчас и узнать ответ на мой женский вопрос…

- Продолжаешь ли ты существовать в моей жизни? – оборвал ее Джин.

- Как ты догадлив, черт тебя побери! – воскликнула Гала и стала мыть под краном большой тропический «помидор» и горсть свежих фиников.

- Черт, как раз здесь и не при чем. Даю быстрый ответ. В моей жизни ты обязательно есть, но нам временно нужно расстаться. Чтобы ты не задавала мне плеяду следующих вопросов из тяжёлой женской логики, отвечаю сразу по твоему воздушному списку. Колесо судьбы совершило свой очередной оборот. Расстаемся на месяц или на два, не больше…, никакой телефонной связи между нами быть не должно, для нашей же общей безопасности. Будем считать, что я уехал в командировку, ну скажем, с геологоразведкой в район затерянных озер Учукта, Бурук и Чмыхун. Ты уже хочешь спросить меня, где это? Ответ один – эти озера где-то есть, но на карте их нет. На все последующие твои вопросы могу ответить одной очень некрасивой фразой - так надо! Это будет мой последний выход из тени в свет государства, которое сажало меня в тюрьмы и отсылало умирать на Мадагаскар, где, между прочим, мы с тобой и познакомились. Так что, - нет худа без добра, моя дорогая Гала! Наша страна не любит ни меня, ни тебя, это подозрительно, не так ли? У меня всегда создавалось такое впечатление, что государству больше нечего делать, как гоняться за нормальными людьми во всему свету…, такое впечатление, что им настоящих преступников мало…!

- А мне…, что мне делать все это время, самовары раздувать…? – спросила Гала, разглядывая Джина сквозь пирамиду ладоней.

- Нет. Запомни, ты единственная женщина в моей жизни и в прочитанной мною литературе, которая тайком от меня снимает лезвием бритвы катышки с лифчика, чтобы осознавать свою личную чистоту в поле наших дорогих отношений… Таких никогда не бросают, таких берегут, как дневник личных откровений, как тайное месторождение воздуха в грязном городе… Ты же знаешь, что все, кто шевелиться в этом измерении, делятся на два вида: имеющих смысл своих осознанных шевелений и не имеющих никакого смысла. Во всем, что я делаю есть смысл…

- Ты неисправимый романтик дальних невиданных планет…

- I am! Зачем же меня исправлять? Это клише… Просто жди меня, читай книги, совершенствуй свои знания по комбинации змеиных ядов рогатых гадюк, плюющихся кобр и пятнистых мамб…

- Пятнистых мамб не бывает! – вставила Гала.

- В моих мысленных джунглях их пруд пруди… Это обыкновенная эволюция наших условий проживания… На два месяца тихой жизни денег тебе хватит. Когда я вернусь, мы уедем с тобой еще дальше на берег большого теплого океана Старинной Зеландии, где живёт много тихих людей со своими историями. Купим там домик с широкой верандой на краю горизонта, где нас никто никогда не найдет… Там, вдвоем, мы и встретим все причитающиеся нам на этой земле рассветы и закаты, а также ночи, дни и много чашек вкусного настоящего чаю. 

- Может в твоей командировке я тебе пригожусь больше, чем твое одиночество? – спросила Гала и, зная ответ, пристально посмотрела ему в лицо.

- Я ждал этого вопроса. Я поеду туда один, так будет лучше для нас обоих. Это не прогулка по Ялтинской набережной, это настоящий боевой заезд по важному делу с большой дракой и, наверно, с погонями, как всегда… И запомни, это очень важно, тебе нужно обязательно оформиться в новой гостинице по финскому паспорту. Обязательно!

- Но я же по-фински ни бельмеса…

- Ничего…, это даже забавно - «иткаллла миткаллла кукала ехаллла». Включи беспроигрышный вариант: ты можешь быть прекрасной глухонемой и контуженной финкой, чтобы никто не задавал тебе лишних вопросов. Мы расстаемся с тобой для того, чтобы встретиться и уехать вместе навсегда. Береги эту мысль, она будет согревать меня и тебя все это время. Если случиться что-то экстраординарное, ты имеешь право на один звонок Розенталю, он мне перебросит информацию с задержкой в один час. Такая у нас с ним современная, но очень осторожная связь. Мое последнее слово к тебе – дождись! Мы вдвоем поменяем всё в нашей жизни и никогда больше не будем иметь дело с государственной машиной, которая перемалывает таких людей, как мы с тобой, в фарш с костями на особо питательное пюре для отчетности жирным чиновникам. Мы для них нарушители их привычек и яркое напоминание их дегенератизма. Аминь и Аллилуйя одновременно!

- Ты шаман и применяешь в разговоре со мной шаманские приемы и колдовские схемы, пользуясь моей любовью к тебе! – улыбнулась Гала.

- Так точно - я шаман и одновременно твой надежный товарищ, мужское плечо, спина, нога и все остальное мужское, преумножающий твою любовь ко мне словами и делами. А еще я твой дрессированный аллигатор на жёрдочке…, совсем немного умеющий летать! – улыбнулся Джин и крепко поцеловал Галу в пахнущее улиточной свежестью голое плечо, шумно втянув ноздрями запах ее кожи, глубоко…, в отдел памяти головного мозга.

 Джин не сказал ей, что в кармане его брюк лежала та самая небольшая записка от старого человека Луки, живущего очень далеко закрытой жизнью. Если этот человек присылал ему такой клочок бумаги с разорванным корявым почерком и наклоном букв влево, отказаться от встречи было невозможно, потому что включались память и благодарность за жестокое прошлое. Джин уже знал, куда ему нужно лететь, он был готов к немедленным изменениям в своей жизни. Колесо судьбы дернулось на один эфирный микрон в минус семидесятой степени, но из смертных этого никто не заметил… Поле Событий улыбнулось.

Вернитесь к альбомной ориентации экрана